Что одиночество — разлука

 


 

Что одиночество — разлука,

Тоска — с противным словом "Ждать".

Мы можем встретиться друг с другом,

Хотя не будем это знать.

А что еще от жизни взять,

Когда встречаемся с испугом

И в той тоске начнем играть…

Что нашей радости порука?

Жить вместе, но поодоль — мука.

Нам не пристало в бездну пасть.

Уже прошла былая страсть,

А мы всё мучаем друг друга,

Забыв, что каждый — только часть

Того незыблемого круга,

Что может кто-то и украсть.

 

Вадим Соколов

 

 (500x375, 67Kb)

‘Your mind is like a parachute. It only works if it is open’ (c) Anthony J. D Angelo

Твой ум как парашют. Работает только если открыт.

Акутагава Рюноскэ

Однажды Будда бродил в одиночестве по берегу райского пруда.

Весь пруд устилали лотосы жемчужной белизны, золотые сердцевины их разливали вокруг неизъяснимо сладкое благоухание.

В раю тогда было утро.

Будда остановился в раздумье и вдруг увидел в окне воды, мерцавшей среди широких листьев лотоса, все, что творилось глубоко внизу, на дне Лотосового пруда.

Райский пруд доходил до самых недр преисподней.

Сквозь его кристальные воды Игольная гора и река Сандзу были видны так отчетливо ясно, словно в глазок биоскопа.

Там, в бездне преисподней, кишело великое множество грешников. И случилось так, что взор Будды упал на одного грешника по имени Кандата.

Этот Кандата был страшным разбойником. Он совершил много злодеяний: убивал, грабил, поджигал, но все же и у него на счету нашлось одно доброе дело.

Как-то раз шел он сквозь чащу леса и вдруг увидел: бежит возле самой тропинки крохотный паучок. Кандата занес было ногу, чтобы раздавить его, но тут сказал себе: «Нет, он хоть и маленький, а, что ни говори, живая тварь. Жалко понапрасну убивать его».

И пощадил паучка.

Созерцая картину преисподней, Будда вспомнил, что разбойник Кандата подарил однажды жизнь паучку, и захотел он, если возможно, спасти грешника из бездны ада в воздаяние за одно лишь это доброе дело. Тут, по счастью, на глаза Будде попался райский паучок. Он подвесил прекрасную серебряную нить к зеленому, как нефрит, листу лотоса.

Будда осторожно взял в руку тончайшую паутинку и опустил ее конец в воду между жемчужно-белыми лотосами. Паутинка стала спускаться прямо вниз, пока не достигла отдаленнейших глубин преисподней.

Там, на дне ада, Кандата вместе с другими грешниками терпел лютые мучения в Озере крови, то всплывая наверх, то погружаясь в пучину.

Повсюду, куда ни взгляни, царила кромешная тьма. Лишь изредка что-то смутно светилось во мраке. Это тускло поблескивали иглы на страшной Игольной горе. Нет слов, чтобы описать весь безотрадный ужас этого зрелища. Кругом было тихо, как в могиле. Лишь иногда слышались глухие вздохи грешников.

Преступные души, низверженные после многих мук в самые глубины преисподней, не находили сил стонать и плакать.

Вот почему даже великий разбойник Кандата, захлебываясь кровью в Озере крови, лишь беззвучно корчился, как издыхающая лягушка.

Но вдруг Кандата поднял голову и начал вглядываться в темноту, нависшую над Озером крови. Из этой пустынной мглы, с далекого-далекого неба, прямо к нему, поблескивая тонким лучиком, плавно спускалась серебряная паутинка, словно опасаясь, как бы ее не приметили другие грешники,

Кандата от радости забил в ладоши. Надо только уцепиться за эту паутинку и полезть до ней, взбираясь все выше и выше. Тогда уж, верное дело, ускользнешь из преисподней.

А если повезет, то, чего доброго, и в рай попадешь. И не погонят тебя больше на вершину Игольной горы, не бросят снова в Озеро крови.

Подбодренный этой надеждой, Кандата крепко ухватился за паутинку обеими руками и начал изо всех сил карабкаться вверх.

Само собой, для опытного вора это было делом привычным.

Но от преисподней до райской обители много десятков тысяч ри. Как он ни старался, нелегко ему было добраться до горных высот. Лез, лез Кандата вверх и наконец даже его, такого силача, одолела усталость. Не смог он без единой передышки добраться до самого неба.

Делать нечего, пришлось дать себе роздых. Вот остановился он на полдороге, висит на паутинке, отдыхает, и вдруг поглядел вниз, в глубокую пропасть.

Недаром так упорно взбирался Кандата вверх по этой тонкой паутинке. Озеро крови, где он только что терпел лютые муки, скрылось в непроглядной тьме. А вершина страшной Игольной горы, смутно сверкавшая во мраке адской бездны, уже у него под ногами. Если он и дальше будет так проворно карабкаться, что ж, пожалуй, ему и в самом деле удастся дать тягу из преисподней.

Крепко цепляясь за паутинку, Кандата впервые за много лет вновь обрел человеческий голос и с хохотом крикнул:
– Спасен! Спасен!

Но тут же внезапно заметил, что и другие грешники без числа и счета облепили паутинку и, как шеренга муравьев, ползут вслед за ним все выше и выше.

При этом зрелище Кандата от испуга и удивления некоторое время только и мог вращать глазами, по-дурацки широко разинув рот.

Эта тоненькая паутинка и его-то одного с трудом выдерживала, где же ей выдержать такое множество людей!

Если паутинка лопнет, тогда и он сам, – подумать только, он сам! – уже забравшийся так высоко, полетит вверх тормашками в ад. Прощай надежда на спасение!

А пока он говорил это себе, грешники целыми роями выползали из темных глубин Озера крови. Сотни, тысячи грешников, растянувшись длинной цепочкой, торопливо лезли вверх по сверкающей, как тонкий луч, паутинке. Надо что-то скорей предпринять, или паутинка непременно порвется и он полетит в бездну.

И Кандата завопил во весь голос:

— Эй вы, грешники! Это моя паутинка! Кто вам позволил взбираться по ней? А ну, живо слезайте. Слезайте вниз!

Но что случилось в тот же миг!

Паутинка, до той поры целая и невредимая, с треском лопнула как раз там, где за нее цеплялся Кандата.

Не успел он и ахнуть, как, вертясь волчком, со свистом разрезая ветер, полетел вверх тормашками все ниже и ниже, в самую глубь непроглядной тьмы.

И только короткий обрывок паутинки продолжал висеть, поблескивая, как узкий луч, в беззвездном, безлунном небе преисподней.

Стоя на берегу Лотосового пруда, Будда видел все, что случилось, с начала и до конца. И когда Кандата, подобно брошенному камню, погрузился на самое дно Озера крови, Будда с опечаленным лицом опять возобновил свою прогулку.

Сердце Кандаты не знало сострадания, он думал лишь о том, как бы самому спастись из преисподней, и за это был наказан по заслугам: снова ввергнут в пучину ада. Каким постыдным и жалким выглядело это зрелище в глазах Будды!

Но лотосы в райском Лотосовом пруду оставались безучастны.

Чашечки их жемчужно-белых цветов тихо покачивались у самых ног Будды.

И при каждом его шаге золотые сердцевины лотосов разливали вокруг неизъяснимо сладкое благоухание.

В раю время близилось к полудню.

16 апреля 1918 г.

Перевод В. Марковой

Надо придумать, как сделать так, чтобы было хорошо, а не как сделать так, чтобы не было плохо (с)

-Веришь в любовь?
— Конечно!
-Наивная…
-Может быть….
-А я у тебя один?
-А ты как думаешь?
-Да!
-Наивный..
.-А ты меня любишь?
— Нет..
-Почему? Ты же веришь в любовь..
-Верю, но не с тобой.
(c)

Почему, когда ты идешь по улице зимой без шапки — ты королева с легкой вуалью на прическе, а, когда заходишь в помещение — ты просто мокрая русая мышь?
Почему пьют все, а трезвой остается только один (а, точнее, одна), аки Горец, и растаскивает всех по домам?
Почему мозг трахают все, но никто не хочет его  подменить?
Почему, когда не надо, небо похоже на праздничную ткань, а когда хочешь сфотографироваться — заурядная белая муть?
И вообще, почему в этом мире всегда срабатывает только один закон — да и тот подлости?

Mundra
 

 (400x300, 12Kb)
Чувство любви – это все на
пределе
Что с меня ночь эта жгучая
смыла?
Чувство любви – это чувство
потери
Краткого мига – целого
мира.

Губы к губам – чем блаженство
оплачено?
Чаша испита. Прочитана
книга…
Губы к губам – и навеки
утрачено
Предощущенье этого мига.

Как меня скупо ты одаряешь,
Как не скупишься на обещанья!
Как это мудро, что отдаляешь
Счастье свершенья – горе
прощанья.

Мы еще дети, мы лишь
попробовали
От этой доли, от этой чаши –
Канатоходцы, двое на проволоке
Над вечным шариком, в бездну
летящим.

В янтарном забытье полуденных минут

С тобою схожие проходят мимо жены,

В душе взволнованной торжественно поют

Фанфары Тьеполо и флейты Джорджионе.

И пышный снится сон: и лавры, и акант

По мраморам террас, и водные аркады,

И парков замкнутых душистые ограды

Из горьких буксусов и плющевых гирлянд.

Сменяя тишину веселым звоном пира,

Проходишь ты, смеясь, меж перьев и мечей,

Меж скорбно-умных лиц и блещущих речей

Шутов Веласкеса и дураков Шекспира…

Но я не вижу их… Твой утомленный лик

Сияет мне один на фоне Ренессанса,

На дымном золоте испанских майолик,

На синей зелени персидского фаянса…

1 февраля 1913 г.

М.Волошин

 

фото Appassionata

От холода и снега тяжело

клонится ветвь, как белое крыло.

Спит тишина -и льется снежный сумрак

сквозь воздуха прозрачное стекло.

Безмолвие, застывшее вокруг,

лишь шорох снега нарушает вдруг.

Под кронами деревьев молча слушай

тоскующую скрипку зимних вьюг.

Ее тоска сверкает серебром,

поющем в зимнем сумраке седом,

а снег валится наземь,словно пепел,

от солнца, что горит вверху костром.

Ове Абильгор

Письмо

Дорогая! Любимая! Где ты теперь?
Что с тобой? Почему ты не пишешь?
Телеграммы не шлешь… Оттого лишь – поверь,
Провода приуныли над крышей.
Оттого лишь, поверь, не бывало и дня
Без тоски, не бывало и ночи!
Неужели — откликнись – забыла меня?
Я люблю, я люблю тебя очень!
Как мне хочется крикнуть:
« Поверь мне! Поверь!»
Но боюсь: ты меня не услышишь…
Дорогая! Любимая! Где ты теперь?
Что с тобой? Почему ты не пишешь?

Николай Рубцов.

Страница 12 из 214« Первая...1011121314...203040...Последняя »